Леонид Латынин (latynin) wrote,
Леонид Латынин
latynin

Category:

Корней Чуковский

Дневник. Комментарии на полях.
20 сентября 1968
Несколько слов об истории одного посвящения



Это были времена, когда многовековой Арбат равняли с землей, дабы выстроить на этом месте панельные коробки в стиле «пролетарского бродвея» (который позже назовут «вставной челюстью»).
В редакцию «Худлита», где я работал в начале шестидесятых, часто приходили Тарковский, Липкин, Самойлов, Державин, Левик, Штейнберг, Даниель: все они в ту пору были допущены в литературу только в качестве переводчиков поэзии. Приходил и Николай Глазков (зачинатель нового способа печати в постгуттенберговскую эпоху - «самсебяиздата», позже от этого неологизма сам же Глазков произвел новый - «самиздат»). Многие его гениальные четверостишия, миновавшие цензуру и печать, знал тогда каждый, кто имел отношение к литературе. Думаю, знают и теперь, не всегда соотнося их с Глазковым -
Я на мир взираю из-под столика.
Век двадцатый — век необычайный.
Чем столетье лучше для историка,
Тем для современника печальней….

Впрочем, и слово «самиздат» живет себе сегодня, вполне, безымянно.
Иногда после работы мы пешком отправлялись по бульварам с Басманной на Арбат, где жил в ту пору НГ.
И вот в одно из таких путешествий, отчетливо помню даже место - угол бульвара и нынешнего Калининского проспекта, оборвав рассказ об именах рыбок, живших в его аквариуме, которые соответствовали именам знаменитых в ту пору писателей, Глазков нагнулся к моему уху и, показывая рукой на скелеты будущих «стекляшек», произнес : «Ты, знаешь, чем это кончится? Карточной системой». И опять вернулся к разговору о своих аквариумных обитателях. В ту пору это было малоправдоподобно, но позже, когда опустели полки магазинов и нам стали раздавать продовольственные талоны,я не раз вспоминал и этот жест, и эту фразу.
А через несколько месяцев после этого диалога, возможно даже и в связи с ним, случились строчки моего стихотворения.

Все как положено по штату –
Белы дома и высоки.
Заставы прежнего Арбата –
На дне асфальтовой реки.

Колеса режут и утюжат
Витые лестницы, следы
И дом старинный, неуклюжий,
Меня хранивший от беды.

Все хорошо, все так же минет,
Снесут и эти этажи
И сохранившийся доныне
Обломок пушкинской души...

Впрочем, импульс, вызвавший строки, был связан и с разрушением на моих глазах Большой Молчановки и, особенно, не раз перестроенного особняка рубежа 18-19 века, где жила моя приятельница ВА (сколько их на дне Калининского). В начале 20 века весь этот дом принадлежал ее семье, после революции их «уплотнили»: бывшим хозяевам оставили только часть перегороженного зала - высота шесть метров, площадь три на четыре. Так же поступили с домом сестры моей матери в Большом Конюшковском переулке, где сейчас американское посольство, но им повезло больше: семья была большая и каждой ветви семьи досталось по комнате. Еще в шестидесятых во всем этом доме на двух этажах жили только родственники.
«Колеса режут и утюжат…
… дом старинный, неуклюжий…»
Это о доме ВА. А примерно через год, по служебной надобности, я оказался в доме Корнея Ивановича Чуковского в Переделкине. Я работал тогда в отделе критики еженедельника «Литературная Россия» и вел статью Чуковского о Тургеневе. Интернета тогда не было, зато разгонных машин в редакции хватало, и верстку статьи я собирался послать Чуковскому с курьером. Но Корней Иванович предложил мне самому приехать к нему на дачу, дабы упростить работу над статьей, и я охотно согласился. Визит этот затянулся: Корней Иванович нашел во мне благодарного слушателя. Так сложилось, что отношения эти были продолжены и сами по себе. Инициатором встреч всегда был только Чуковский. Думаю, так ему было удобно.
Но 17 сентября 1968 года я оказался в Переделкине по делу - с очередной версткой. Газета печатала письмо Корнея Ивановича к Нине Михайловне Демуровой по поводу ее перевода «Алисы» Льюиса Кэрролла. В те времена поддержка Чуковского много значила.
Почему я так точно называю дату встречи? По единственной причине: письмо Чуковского к Демуровой вышло 20 сентября 1968 года (номер выпуска - 38- совпадал с годом моего рождения). В этом же номере шла первая публикация моих стихотворений. Я был рассеян и не весел: главный редактор газеты Константин Поздняев снял несколько стихотворений, найдя их слишком мрачными, и попросил переделать строку стихотворения об Арбате, которую я считал самой важной.
Корней Иванович заметил мое состояние и предположил, что причина моей рассеянности и сумрачности - чешские события (август- сентябрь 68). Пришлось сознаться, что в этот день, я был не настолько социален, чтобы забыть о личной заботе. В четверостишье
Все хорошо, все так же минет,
Снесут и эти этажи
И сохранившийся доныне
Обломок пушкинской души»

Поздняева не устраивала строчка – «Снесут и эти этажи» и пессимистический взгляд на судьбу пушкинского наследия (что такое обломок Пушкинской души? «Пушкин - наше все»). Тогда Чуковский мгновенно предложил строчку «Но вечны эти этажи, Как сохранившийся доныне обломок пушкинской души». Я тяжело вздохнул (вариант Чуковского меня нисколько не вдохновил). И тогда, приняв вздох за согласие, Корней Иванович шутливо предложил мне посвятить стихи ему, как соавтору. Помню, ему понравился именно «обломок пушкинской души». Так сложилось, что строчка все же уцелела, а посвящение осталось, и спустя несколько дней я привез Корнею Ивановичу свежий выпуск газеты с моей подборкой и обещанным посвящением.
Subscribe

  • (no subject)

    Я даже в мысли более безгрешен. Спеленут так, что звуку не пройти. Пусты зимой строения скворешен, И птиц пусты свободные пути. И только тот…

  • (no subject)

    НИЩАЯ СКРИПКА Нагнулась душа, прикоснувшись едва, Ладонью легко провела по губам, И память услышала молча слова, Что счастье делили с…

  • (no subject)

    И было утро, а потом Бежал навстречу пес, С зажатым плотно жадным ртом, И птицу гордо нес. А птица билась тяжело, Преодолев испуг, И наконец одно…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 20 comments

  • (no subject)

    Я даже в мысли более безгрешен. Спеленут так, что звуку не пройти. Пусты зимой строения скворешен, И птиц пусты свободные пути. И только тот…

  • (no subject)

    НИЩАЯ СКРИПКА Нагнулась душа, прикоснувшись едва, Ладонью легко провела по губам, И память услышала молча слова, Что счастье делили с…

  • (no subject)

    И было утро, а потом Бежал навстречу пес, С зажатым плотно жадным ртом, И птицу гордо нес. А птица билась тяжело, Преодолев испуг, И наконец одно…