Леонид Латынин (latynin) wrote,
Леонид Латынин
latynin

Categories:

опубликовано в недавно вышедшей книге воспоминаний о Н.Ильиной

Из книги:
«И только память обо всё об этом…»
Наталья Ильина в воспоминаниях друзей
Изд-во «Языки славянской культуры», Москва

ЛЕОНИД ЛАТЫНИН




ЛИЧНЫЙ РИТУАЛ







Привилегия народа – обряд – общий.
Привилегия королей – ритуал - личный.
У Натальи Иосифовны было два личных ритуала –
чаепитие с лингвистами, учениками ее мужа - Реформатского - по четвергам.
И ритуальное общение с выбранными ею друзьями.
Поскольку четверговые посиделки описаны подробно главными действующими лицами - лингвистами, остановлюсь на втором ритуале - вечерних рабочих чаепитий.

Ритуал состоял из двух частей. Мест действия было тоже два.
В первой части общение происходило в гостиной, в небольшой комнате с книгами, с портретом над диваном юной Елизаветы Васильевны Мусиной-Пушкиной, урождённой Толстой, родственницы Н.И.; родственницы Н.И., очень похожий на портрет «Прекрасной незнакомки» Крамского. Кроме дивана в гостиной было еще несколько кресел и комод, на котором стояла фотография племянницы Н.И. - Вероники Жобер.
История появления этой мебели в квартире Н.И. – отдельная история, имевшая отношение и ко временам всяческого дефицита, и к характеру Н.И.
Вторая часть ритуала происходила на небольшой кухне с круглым столом у окна и стульями, которые приходилось регулярно чинить.
В гостиной мы занимали диван, а Н.И. усаживалась в кресло, стоящее во главе журнального столика и обязательно либо читала новый, находящийся в работе текст, либо – тема встречи, судья по всему, выбиралась заранее – проговаривала и формулировала предтекст очередной главы ее постоянно пополнявшейся книги «дороги и судьбы».
Собеседник как бы способствовал оживлению памяти и перевода памяти в слово - собиранию и шлифовки сюжета события, встречи, до той поры дремавших в сознании Н.И.
Несмотря на все попытки традиционно кухонно поговорить обо всем на свете в практикуемом жанре « Бриан – это голова», который был част в ту пору на московских кухонных туземных форумах, умелый целенаправленный режиссер Н. И. возвращала собеседника к теме, выбранной ею в данный вечер.
Все замечания, возражения сортировались, трансформировались и превращались уже потом в окончательный текст. Думать вслух хотелось, ибо Н.И., опытный психолог, даже за тень мысли, высказанную в обсуждении, была благодарна искренне и многократно. Более того, во время обсуждения очередной статьи воспроизводились комментарии и предложения предыдущего участника встречи также с интонацией благодарности.
Наиболее частым слушателей новых текстов и новых тем на моей памяти был В.Лакшин до их расхождения, но и после этого Н.И. не раз поминала Владимира Яковлевича добрым словом.
Причиной расхождения, конечно же, были не бытовые разногласия. Отношение к Солженицыну охладило их очень дружеские отношения. Мне жаль было общих встреч, Рождества, когда романсы и бесконечные истории В.Я. делали текущий праздник событием незабываемым и домашним. А грибные посиделки в Малеевке, с родившейся тогда фразой - «мы никому ничего не должны»… Н.И. тоже было жаль расставаться с этими застольями. Но ее отношение к Солженицыну было преданным и последовательным.
В этом тоже сказывалась нездешняя цельность и однозначность ее, не разрушенного советским периодом, благородного характера.
Н.И. либо хорошо говорила о человеке и общалась с ним, либо плохо и тогда личное общение было невозможно.
Во время одной парижской встречи, будучи в гостях у Синявского и Розановой, услышав резкие слова о Солженицыне, Н.И. сказала этой паре, что не может слышать хулы в адрес Солженицына, или же она оставит их дом, в случае продолжения оных текстов.
Синявские вняли ее просьбе.
К примеру, в аналогичной ситуации я вел себя иначе.
В том же Париже в бывшей мастерской Сальвадора Дали, а ныне - доме моих друзей, Клода Фрие и Ирен Сокологорской, услышав от Синявских нечто похожее, а это, судя по всему, был их главный страстный мотив, испытал не раздражение и желание сказать что-либо радикальное, хотя совершенно разделяю отношение Н.И. к Солженицыну - не знаю по силе характера, дара раскованного обращения со словом и той роли, что сыграл этот человек в истории второй половины прошлого века другой, равной ему личности, - я испытал сострадание к людям, что несомненно были бы в отсутствии Солженицына первым номером советской эмиграции.
Солженицын своим существованием отнял у них целое царство с подданными, поклонниками и казной.
Это трудно пережить равнодушно. Они искренне, пылко и инициативно стали, можно сказать, родоначальниками эмигрантского антисолженицынского черного пиара, который несомненно при заметном участии российских спецслужб сыграл разрушительную, ранящую роль в жизни Александра Исаевича.
Тогда мне захотелось, грешен, не в пересказе, из первых уст дослушать текст зависти среднего литератора большому писателю. Услышал. Страстно. Риторично. Тускло. Недалеко от них ушли и их верные ученики войновичи, максимовы и пр. иже с ними - не суть вольные или невольные - участники осуществления капиталоемкого проекта по дискредитации А.И.
Интонация ненависти – это всегда проигрыш таланту, культуре и справедливости.
Уверен, что в этой ситуации Н.И. либо ушла, либо заставила бы их замолчать.
Возможно в этом – тень ушедшего из нашей жизни кодекса цельности и единственности стиля поведения русского дворянства в « равенстве со всеми живущими», утраченного нами. Невозвратно. Культура достоинства и чести – не наш жанр. Зато мы совершенны в обывательском фарисействе.
Помню шок, пережитый мною. Одна известная либеральная московская поэтесса, узнав от меня, что в моем доме находится наша общая сербская переводчица, по телефону обложила ее отборной бранью, а, приехав ко мне, бросилась к той на шею со словами, как она соскучилась и какая та прелесть, и как она ее любит. И при этом победно смотрела на меня, как лихо она может быть на моих глазах о двух лицах. Московское фарисейство образовало некий мир дву – три- личия замкнутый, уравновешенный, со своими строгими правилами поведения, нарушать которые считалось дурным тоном.
Попадая в этот наш мир Н.И. либо его меняла и заставляла жить по своим единым правилам, либо сторонилась его.
Так вернемся к ритуалу.
Закачивалась не праздная часть встречи в гостиной. И совершался переход на другую территорию, территорию опять же не московской кухни. Ибо другая часть непраздной встречи имела свое продолжение, переходя к более мелким, частным деталям, чаще всего имеющим отношение к будущему тексту или будущей книге. Возникали и общие разговоры на общие темы, но они были только фоном и не более.
Главное же в этом ритуале для меня было знакомство со словарем, интонацией, жестом, музыкой другого незнакомого социального языка. Привезенного из предыдущей эпохи и сохраненного, и используемого Н.И. в обычном и знакомом нашем обиходе.
Путешественники во времени для меня были интересны именно своим удивлением перед нашим бытом, который мы воспринимали как должный и естественный.
Оказалось, что общий язык культуры имеет несколько наречий, лишь внешне похожих на этот общий язык. Одни и те же слова, звуча орфоэпически, одинаково имели настолько разную семантику в контексте иной системы воспитания и географии, что для меня беседы были еще и уроками другого незнакомого типа понятийного сознания.
Я так и не сумел себе объяснить загадочную твердость и даже жестокость непрощения Н.И. отцу того, что он оставил их своей заботой в эмигрантские унизительные, лихие годы, мне кажется, что она не прощала оставленность не только отцу, а скорее той прежней России, допустившей рассеяние своих детей на все четыре стороны света от Харбина до Австралии, не дав им с собой куска хлеба и надежды на возвращение.
Отсюда же слепая неосведомленная любовь к новой России, которая осилив Гитлера, только что доказала всему мира, что она сильна и непобедима, и в которой, наверное, жизнь лучше и неунизительней, чем в эмиграции, ибо унизительней уже некуда. И нужно же на что-то надеяться и нужно же во что-то верить.
Это представление Натальи Ильиной - из Рюриковичей, Воейковых и Толстых - и определяло ее многие тексты и жесты по возвращении в Россию.
Уходили всегда заполночь. Иногда везли по дороге на Малую Бронную попутно Верейских, иногда на Садовую – Риту Тимофееву, и других, всегда прекрасных преданных друзей, любящих эту нездешнюю даму, в которой сохранились черты ушедщей из нашего быта навсегда - дворянской, рассеянной, забытой и утраченной России.
Subscribe

  • (no subject)

    Осенней жизнью медленно дыши И пей до дна надколотую чашу, В бреду ума и ясности души Прощальный час я нежностью украшу. Не той –…

  • (no subject)

    Боль гуляет, где попало, Суетится мельтеша. Мне сегодня места мало В клетке именем душа. Выйду вон тайком наружу. Клетки двери не запру. В…

  • (no subject)

    СЛУЖБА ВЫМЫСЛА Что-то ворон раскричался над заставой, Что-то ветер надрывается в лесу. Неужели в этом мире, Боже правый,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments