?

Log in

No account? Create an account
Леонид Латынин
Нечто автобиографическое "В тени дождя" 
10th-May-2016 02:14 pm
фото
Случилось (как не сразу оказалось) поправимое :) Мой "макинтош", устав напоминать мне, что диск де перегружен - вырубился и, закрыв всю информацию белым пустым экраном, оставил меня без текста вступления к готовой книге новых стихотворений "В тени дождя" и всех текстов ее, собранных и отредактированных в моем корабельном сингапуро-гонконгском путешествии. Когда же с дистанционной и великодушной помощью Даши Воронцовой "мак" неохотно и с трудом вернул мне (так и быть) текст книги, в том числе и единственный свод последних стихотворений, я решил немедленно ускорить выход книги, но прежде разместить готовые тексты в ЖЖ и ФБ (все же архив более доступный, чем мой личный). Как оказалось оба этих ресурса позволили мне найти около половины написанных текстов. Вот первая публикация "вступления". (Кстати, переживал не очень, развалины литературы, еще лежат за пределами туристских географий :) )

В ТЕНИ ДОЖДЯ



«Мы не видим ветер,
но видим листья,
которые шевелит ветер»
Конфуций



Прежде всего, почему «В тени дождя» ?
Есть такое природное явление, имя которому именно «тень дождя».
На пути дождевых облаков случаются горы, или высокие холмы (железный занавес), и дождь, не имея силы перевалить через эти горы, оставляет землю, лежащую за ними, без животворящей влаги.
Именно так и возникли Иудейская пустыня в тени Иудейских холмов, Гоби и Тар в тени Гималаев, пустыня Данакиль в тени Эфиопского нагорья, но «прочая, прочая, прочая ...» ибо их общее имя прежде всего - «пустыня».
Вот и эти строки случились в «духовной пустыне» в тени свободы и истории. На эту Тень был избыточно щедр и обилен мой век.
В эту книгу вошел и черновик стихотворного текста последних (надеюсь, не последних :) пяти лет - день за днем личного бытия автора, «человека тени». Те несколько черт, которые войдут, надеюсь (слабо), в образ наступающего нового «смысла времени», когда видимо и слышимо закончилось «очередное общее», что объединяло людей.
И, как комментарий к этому черновику, несколько как бы «автобиографических» слов (но не обо мне лично, а) об авторе последующего текста.

Почему — «как бы»? Потому, что устный рассказ – это рассказ ЖИВОГО человека об увиденном ИМ вещном мире.
Письменный же текст литератора - это переживание в будущем МЕРТВОГО человека, для в будущем МЕРТВЫХ людей, о в будущем МЕРТВОМ мире, присутствие которого он угадал и назвал в вещном мире.
Литература – это некое СОЦИАЛЬНОЕ МОНАШЕСТВО, в котором свобода от вещного мира насущна и обязательна. Иначе это продукт естественного мира, в котором в чести только «клейкие листочки», хоть их и «чревом любишь» .
Только в последние годы инструментом слова смог угадать и сформулировать свое понимание и неприятие карамазовской ( первее пушкинской) метафоры.
В Конфуцианском - « Мы не видим ветер, но мы видим листья, которые шевелит ветер» мне ведомее и притягательнее и завораживающее именно этот самый «ветер», движитель листьев, судеб, самой истории и социальных декораций, но не менее люблю и «золу истории» (особенно когда она еще теплая).
Буквально: невидимая часть истории, невидимая сторона той жизни по ту сторону земного занавеса, занимает меня давно. И то, что я делаю, то что я вижу, связано именно с ТЕМ (но еще живущим здесь), а не этим СВЕТОМ. 

1
Итак, бегло, иногда пунктиром, иногда замедляясь в подробности на содержательном (в моем смысле) имени или знаковом эпизоде.
Рождение в городке Яковлевское (будущий Приволжск), подле Плеса пропускаем, память начала работать (судя по позже сопоставленным датам, примерно, в девять месяцев. (Такие картинки даже  в двадцать – смертельны).
Всегда снаружи – отдельный, не мой - немой мир.
Как то (по порядку):
Элементы мировой истории -
Война, сирены тревоги, поле именем Карачиха, подбитый самолет (немецкий), пленные немцы на мельнице ( первые,   услышанные от одного из них, стихи на немецком. Обнаружилось: как бы далеко не была чужая география, резкое движение истории - и она у тебя буквально около калитки.
          Элементы русской и советской истории:
         За забором, в двух шагах, храм  Николая Чудотворца, Дом, в котором живу, - отца Арсения, бывшего настоятеля храма (в храме склад, все священники  убиты, сосланы, посажены, храмовая библиотека разорена, иконы и книги сожжены или, спасенные оставшимися родственниками, разобраны по домам.
Один из разорителей церкви - отец моего близкого друга Е.Г.- убит в первый день движения эшелона на фронт. (Бомба попала только в его вагон). Сейчас мой дом  отошел ныне действующему Никольскому женскому монастырю (по открытии в храм Николая Чудотворца отдал храмовую, спасенную от разора и хранившуюся в доме икону Богоматери).
Первый храм был деревянный  – начала шестнадцатого века, на его месте наш (барокко) – век восемнадцатый. 
Весь переулок – семь домов ( все сегодня монастырские) -  семьи священников: Бартеневых, Красовских, Птицыных, Сорокиных,  Соловьевых, Сумароковых (первый учитель Петр Константинович Сумароков),  опять же отца Арсения Троицкого - родственника  Троицких из села Толпыгино, в километрах пяти   от  дома. Там единственный в округе действующий храм,  «Воскресения Словущего» (куда бабушка водила пешком, начиная с трех лет еженедельно),  где служил Сергей Троицкий, близкий друг Павла ФЛОРЕНСКОГО и где в Толпыгине ими было проведено много душеполезных дней, где состоялась первая проповедь  отца Павла (Флоренского).
В этом  храме крещены - я, брат, сестра, отпеты бабушка, мать и отец, недалеко же и похоронены.
            Рядом за деревянным забором в соседнем доме Красовских,  на чердаке, на полу у стены, подаренный  портрет  Александры Федоровны. После Распутина отец  Александр (Красовский) бывал при дворе (погиб  в тридцать седьмом  в лагерных стенах бывшего  Борисоглебского монастыря). И сложенные  в углу ряды (спасенных) церковных книг. Приходивший к ним в гости, гибкий, как хлыст,  лет семидесяти,  учитель танцев наследника Алексея.
      Но Дома книг больше. Помимо рукописей, писанных «скорописью», тома «Четьи Минеи», «Киево -Печерского Патерика», церковных  книг, спасенных от костра из храмовой библиотеки. А еще - «История церкви», подшивки журнала «Русский Паломник»    (вся русская история дата за датой, вчитанная избыточно в память).
Первая азбука – язык  церковнославянский, бабушка Александра Антоновна Баранова - Лямина из Можайских мест (свет,  доброта, таинственное  говорение  из уже не существующей жизни, лампада в красном углу возле иконы  не погасла до самоя смерти, большего света и святости не встречал ни в «старцах», ни в монастырях, не в миру).
          Когда в двадцатых отняли  все земли, и дом, и  московскую службу  извоза у вокзалов, пошла в услужение в дом дальнего  родственника в Москве, имевшего  духовный  сан. Там с  утра до вечера помимо работы – моление и чтение книг. «Устав», «полуустав»  и «скоропись»  читала легко без очков и  в 90 лет. Так что она - прапервый учитель, обучившая меня церковнославянскому письму и чтению ПРЕЖДЕ русского (Азбука, по которой со мной занималась бабушка, издания 1901 года, принт с 1725, в выцветшем голубоватом твердом переплете, переехала со мной в Москву), и она же,  открывшая мелодику, и тон,  и интонацию церковного слова.
От отца Арсения, помимо церковной литературы, остались и  журналы начала века, многие- в роскошных переплетах с золотым тиснением. Тут были годовые комплекты «Золотого руна» и «Аполлона», разрозненные номера «Мира искусств»,  «Весов», книги Сологуба, Блока, Белого,  Мережковского,  Анненского.  Отец Арсений жил вполне  в окрестностях светской мысли «серебряного века». Это чтение уже в школе тоже заняло немалое пространство моих «дум».
Далее - элементы общей, внешней, надкожной туземной биографии.
Светско – советская школа не задела моей мысли (кроме соседских внеклассных уроков первого учителя Петра Константиновича Сумарокова, что сам учился в гимназии у Василия Васильевича Розанова, которого, впрочем, оценил лишь много позже. От него было мною услышано это имя, что заставило обратить внимание на том «Опавших листьев», недвижно стоявший на книжной полке, и, как следствие подросткового многократного до «наизусть» чтения, пропитка своего речевого сознания стилем особого розановского письменного «говорения».
В сущности, самой  школы в моей жизни вовсе и не случилось,  так, мелькнула в суете и поспешности, как тусклый, будничный сон без полетов и падений. (Разве что ощущение от высоких залов и атмосферы строгости и порядка «бывшей жизни» в стенах удивительной архитектуры здания владельца ВасилЕвской фабрики, где располагалась школа).
Сразу после школы- институт, унылая перспектива стать инженером. После первого курса бросил, как результат- армия, в которой, впрочем, тяжело - не было. (Это «тяжело» сначала уравновесили, а потом и перевесили, том Блока и томик Хлебникова, обильно - наизусть. Сборная по боксу (тяжелый вес), бои, тренировки и наличие свободного не солдатского времени способствовали этому вполне).
После - филологический факультет МГУ (новый, дистанционный и временами, как и школьный, совсем не мой мир, но в котором состоялись встречи с давнопрошедшим, закрытым розановским «железным занавесом» веком).
Первым в списке профессуры московского университета, конечно, для меня случился Радциг Сергей Иванович.
В студенческую бытность я был увлечен генеалогией отечественной культуры (как и положено туземцу из провинции, попавшему в знаменитый Московский Университет), и первые вопросы, которые в перерывах между лекциями я имел счастье задать Сергей Ивановичу, были не о греческих авторах, а о его учителях, и одно из имён, которое прозвучало в ответах Радцига, было имя Владимира Ивановича Герье.
Ученик Грановского и Соловьева, Герье, живший на квартире у друга Грановского Кудрявцева, в свое время слушал лекции Моммзена, Дройзена, Кепке, со Станкевичем его связывали родственные отношения: он был женат на Авдотье Ивановне Станкевич.
Меня волновала мысль, что современника Пушкина, Тимофея Николаевича Грановского, посещавшего заседания кружка Н.В. Станкевича, встречавшегося с Герценом, Чаадаевым, Катковым, братьями Киреевскими от нас — студентов филфака отделяли всего лишь два посредника – Герье и Радциг.
Герье в отличие от других профессоров любил проводить занятия со студентами у себя дома в Гагаринском переулке. (Возможно, я выбрал семинар Н.К. Гудзия по древнерусской литературе еще и потому, что он, как и Герье, проводил его у себя дома, на улице Грановского (теперь ставшей Романовым переулком).
Не менее содержательными для меня стало общение с Николаем Ивановичем
 Либаном.
У Н.К. Гудзия я тоже занимался "Словом о полку Игореве" и писал работу о дохристианском пантеоне в "Слове", но Н. И. Либан на своем магическом семинаре доверял мне (наряду с другими семинаристами) чтение вслух текста на языке оригинала "Слова", и посему невольно почти весь этот текст я выучил наизусть. ( Позже эти интонации пригодились мне и в моей прозе). 

Технология семинара была следующей — один из нас читал вслух небольшой отрывок, Н.И. Либан его разбирал, и пропускал КАЖДОЕ слово отрывка через сонм своих комментариев. Это были вдохновенные и свободные незабываемые тексты, скорее даже образцы высокой прозы, яркие, емкие. Не профессорские, а скорее поэтические. 

Были и разговоры после занятий. Была и дача, которая поражала меня своей спартанской обстановкой, если не сказать проще,- бедностью.

Николай Иванович Либан - один из людей, изменивших пластику моего сознания.
Правнук «виконта Либана, полковника французской армии, который объявил Эльзас независимой республикой (полковник Либан был казнен, лишен всех орденов, званий и состояний, семья его бежала в Россию), Николай Иванович Либан – один из наследников Великой Русской Филологии, которого, по причине его родовой независимости и непокорности, обошли и звания, и награды, но он остался в памяти учеников профессором Российской Словесности.
Слава Богу, что филфак МГУ в мои времена был еще богат людьми культуры, которые из слуха в слух, из рук в руки более двух столетий передавали и хранили атмосферу университетской интеллектуальной жизни. 

Это и Александр Николаевич Попов, автор учебника «Краткая грамматика греческого языка», с его необыкновенным исполнением (почти пением) гомеровского «Гнев, о Богиня, воспой Ахиллеса Пелеева сына» на языке оригинала. И необыкновенный живой и «узорчатый, барочный» пушкинист Сергей Михайлович Бонди. И конечно же, научный руководитель моего диплома Николай Каллиникович Гудзий.
С ним же связано переживание (пусть кратковременное) потрясения и ощущения подлинного ЧУДА.
Великий ученый, крупнейший специалист в области древнерусской литературы, академик, автор учебника и хрестоматии по русской литературе этого периода.
Занятия в его семинаре по «Слову о полку Игореве» проходили у него дома, рядом со старым зданием филологического факультета, вход с улицы Грановского. Тема моей работы была «Дохристианский пантеон в «Слове» ( из этого яйца и вылупились мои последующие работы в пределах темы «Семантика антропоморфных и зооморфных изображений в народном искусстве» и главы «Спящего во время жатвы»), но речь сейчас не об университетских штудиях :) .
Он был известным библиофилом. ( Кстати, первое издание «Слова» - из семи известных - было в библиотеке НКГэ). Я же был помешан на собирании книг и чуть не ежедневно обходил все окрестные букинистические. Продавцы меня знали и иной раз вынимали из- под прилавка припрятанный сборник стихов Сологуба или Кузьмина за смешную по сегодняшним временам цену. Но денег было настолько мало, что иной раз я откладывал в сторону приглянувшуюся книгу, ожидая снижения цены. Так, например, первое анненковское собрание сочинений Пушкина, в букинистическом «Метрополя», я пас больше года, каждый раз со страхом ожидая, что его купят. И, наконец, за семь рублей пятьдесят копеек получил все семь томов. Последний том - «Материалы для биографии» - пару лет жил в рабочей библиотеке Натана Эйдельмана, пока я не купил и не заменил ему этот том).
Но возвращаюсь к чуду, которое было связано с НКГ.
Однажды я показал ему только что купленную книгу Анри Лота «Фрески Тассилии». Увидев загоревшиеся глаза профессора, протянул ему книгу, сказав, что у меня есть другой экземпляр ( знал, что могу купить его на Тверской) и легко и гордо отказался от предложенных денег.
После семинара вышел из дома Н.К. и направился в район Хорошевки, где жил у маминой сестры тети Полли Волхонской (все мои родственники по материнской линии во множестве жили и живут в Москве). Пошел пешком - знал, что был абсолютно безденежен. Было холодно и ветрено. Путь пролегал мимо «Националя» . Открылась дверь, вместе с меховой дамой наружу выскользнул и запах кофе (как ни странно, я заходил туда нередко, пятьдесят копеек - тогдашний обед в студенческой столовой- был потолок моих трат, но впридачу к нему шли беседы с Рюриком Ивневым, Крученых и прочими филологическими персонажами :)
Уловив запах, рука рефлекторно скользнула в правый карман пальто. Что-то звякнуло, уверенно брякнуло, и - внимание — из ниоткуда, вопреки твердому знанию о пустоте кармана, на моей ладони оказалось несколько монет — ЧУДО повернуло ко мне свой подмигнувший лик и позволило согреться в «Национале» , выпить чашечку кофе, услышать рассказ и стихи Рюрика Ивнева, доехать на шестом номере автобуса до дома , а перед этим в букинистическом на Тверской купить прижизненное издание Хераскова, на синей плотной шершавой бумаге без титула- (оттого - дешево).
И только по прошествии четырех часов жизни внутри ЧУДА мой немилосердный разум вычислил, что эти деньги были равны стоимости книги Анри Лота. Скорее всего НКГ. тайно положил их глупому студенту - мне - в карман пальто. Но эти четыре часа, пережитых в ошеломлении от появления из «ниоткуда» денег, бессовестный разум уже не смог отнять, ЧУДО - не автомобиль, оно уже произошло, и не имело обратного хода :) .
Однако вернемся на Манежную площадь к старому зданию МГУ. Там же на узорчатых кованых ступеньках филфака — в ноябре 1961 встреча и вскоре - женитьба на Алле Бочаровой. Познакомил нас Слава Бэлза, он был моей первой студенческой дружбой.
Спустя годы Слава Бэлза, на какой- то встрече подошел к нашей дочери - Юлии Латыниной - и сказал, что ему она отчасти обязана своим рождением. И увидев недоумение Юли, пояснил, что это он познакомил Леонида Латынина и Аллу Бочарову на лестнице филфака на Манежной.
По этой знаменитой кованой полустертой лестнице ходили несколько поколений русских филологов (какие имена, цвет отечественной мысли), теснились на ее площадках студенты, жили вокруг новых и старых идей, торопили время и выясняли радикально, неистово и не прощающе, кто стоит на сотую миллиметра шага ближе к истине (как будто она вообще существует). Это и были первые ступени последующего долгого пути, который без них был бы иным. Слава Богу, что в начале жизни случились и достойные учителя и книги, в которых, как рыб в океане, было знатно знаний, и уже от тебя зависело, как распорядиться оными.
Думаю еще вернусь к годам работы в «Худлите», «Юности» и встречам с людьми, которых очередной «ветер времени» сделал «видимыми» или оставил невидимыми.
Впрочем, несколько эпизодов из моей биографии можно прочитать в конце книги, после стихотворных текстов, в «Диалоге» с замечательным прозаиком, эссеистом Дмитрием Бавильским, в котором, (вопреки времени и социальной атмосфере), не остыло Слово, не исчезла его тень и даже различимы оттенки звука и цвета.
Comments 
10th-May-2016 02:33 pm (UTC)
Прекрасно! Душа запульсировала ☺ А будет ли дальше?
10th-May-2016 06:04 pm (UTC)
Ну разве что в форме фб текстов, это вступление к книге стихотворений. Спасибо :) И, конечно, позже, когда закончу книгу.
This page was loaded Apr 20th 2018, 6:42 am GMT.