Леонид Латынин (latynin) wrote,
Леонид Латынин
latynin

Вялотекущая национальная война. Москва 2017 год. Продолжение.

Следы истории на московских улицах.






Главы о подробном пути Емели к лобному месту на Красной площади, дарованном, как и должно каждому чужому на земле, перед тем, как оборвать самыми разнообразными способами его жизнь в пределах местных четырех измерений, по законам временных времен.



глава 10


А ночь уже опускала свою огненную тень на московские улицы.
Пока бульдозеры и тягачи буксовали, растаскивая бетонные глыбы, пока уличные процентщики в поту шастали, ползали по коридорам генерального процентщика, Емеля любил Ждану. И каждый раз странное чувство пронизывало его; наверное, так чувствовали себя авгиевы конюшни, когда их прохлестывало насквозь бешеным потоком ашдвао, они испытывали чувство чистоты, то же чувство и одновременно испытывали Емеля, и Ждана. И еще Емеля ощущал себя ребенком, ощущал детство, которого у него не было. Ждана, и детство, и чистота начинали жить в нем, как три маленьких котенка, свернувшись в клубок, под шапкой души;

когда все кончалось, котята мурлыкали, просили молока, потягивали лапками и жмурились, когда же в это время в душу, наконец, попадал свет, молоко пили они неторопливо, не толкаясь, и, напившись, облизнувшись, опять дремали, чутко шевеля ушами, продолжалось это довольно долго, всегда до события, которое было неожиданно, как неожиданно сыч сваливается на мышь или кошка делает прыжок на нее же, или мышеловка стреляет, задетая мышиными зубками, пытающимися стащить с крючка кусочек пусть даже несвежего сыра.
Дверь распахнулась без стука, поскольку двери в доме не имели замков, таков был закон. И та же пара уличных процентщиков, что делала первый анализ Емеле и привела его во двор дома, подошла к постели. Вежливые, доброжелательные, тактичные, они, не повышая голоса, попросили Емелю собраться и идти за ними. Сегодня они были без оружия, Емеля отметил это сразу. Почему-то у него их появление и их просьба не вызывали удивления: во-первых, он ждал окончательных анализов и, как каждый нормальный человек, надеялся перебраться поближе к центру, где, говорят, и кормили лучше, и топили теплее, и вода горячая была не один час в сутки, как у них, а четыре, и где, самое главное, была она не их коричневого цвета, а желтого, а возможно и белого, но это была версия, легенда, сочинение, сказка, хотя человек ведь должен во что-то верить и на что-то надеяться, надежда – дорога бессмысленная, но реальная: так когда-то зерно святой идеи, что завтра, сидя на печке, можно будет прямо, не оставляя теплого каменного, отполированного задом поколений места, въехать в рай, упала на нашу землю, землю, которая, к счастью, не сама сочинила эту надежду, и сколько счастливых за несколько десятков лет попало в этот вымечтанный рай сразу и не сосчитать, по одним сведениям шестьдесят миллионов, по другим – восемьдесят.
Вышли на Спиридоньевский. Удачливый, благожелательный, сметливый, благонадежный охранник, сияя новым орденом за бдительность, был одет парадно, красная лента вокруг шеи, и далее один конец через правое плечо уходил за спину, туда, куда дарханы, прежде чем выпить молоко или воду, три раза окунув в сосуд, брызгают перстом, тоже и через левое плечо – кормят добрых и злых духов. Вторая лента спускалась по груди и была заправлена под ремень портупеи. Оружия у охранника на этот раз не было.
Дом спал. Ворота открыты настежь. Охранник смотрел на Емелю с чувством, с каким студент смотрит на сделанную похваленную дипломную работу, палач – на хорошо отрубленную голову, ребенок – на удачно сломанную игрушку, кошка – на мышку, которую она уже поймала, музыкант – на мелодию, которая уже сыграна, но еще не ушла из воздуха.
Ждана на ходу куталась в платок. Было зябко и сыро. Наступало 20-е число месяца червеня, липеца, или июля другим именем, Великая Велесова жертвенная ночь.



глава 11


Прошли здание бывшей гостиницы Марко Поло. Миновали двенадцатый дом, где первое время в Москве жил Маяковский, который весомо, грубо, зримо, а главное убедительно лозунг "Грабь награбленное" переиначил в лозунг "Береги награбленное".
А уже за углом была Спиридоновка, или Алексея Толстого в прошлом, того самого, который, по преданиям, за усердие и холуйство был закормлен большевиками до ожирения, а затем и естественной смерти; и уже вот он, рядом, дом Рябушинского, построенный когда-то Морозовым на месте дома Дмитриева. "Я помню этот дом, я помню этот сад...", где доводилось болтать и Пушкину, и Гоголю, и Вяземскому, а если посмотреть напротив – дом Баратынского, где во флигеле позже жил Чехов.
Прошли мимо церкви Вознесенья, в которой, еще недостроенной тогда, венчался Пушкин с Наталией Николаевной.
Пересекли невидимую крепостную стену, которая пересекала когда-то Никитские ворота, перед ней был ров, и по нему протекал ручей Черторый, берущий начало у Патриарших. Когда-то Медведь столкнул Емелю в ручей, и Медведко здесь учился плавать. Емеля улыбнулся, Ждана приподняла подол юбки и перешла ручей.
На минуту остановились около русского храма Купалы, под вязом, новой кладки, но уже полуразрушенного, через выбитые окна были видны разбитые зеркала и меж ними – лики местного ряда иконостаса – Богоматери, Саваофа, Николы-угодника, Иисуса, Рода, Иоанна Предтечи, Иоанна Устюжского, Купалы, Святого Георгия, Афанасия Афонского и других, которых Емеля за краткую остановку узнать не успел, крыша текла, и на полу в мраморных прогибах еще стояли лужи от недавнего дождя.
Емеля не верил глазам своим – здесь жили почти чистокровные особи, но обогнули монастырь Федора Студита, оставив далеко позади дома Потемкина-Таврического, Суворова, князя Шаховского, княгини Прозоровской, которая продала в 1795 году свой дом на углу Скарятинского переулка Гончарову.
Дорогу из Новгорода великого одолели минут за пятнадцать, сейчас было пустынно, трудно было предположить, что через час она вся заполнится факелами, огнями, - помнишь огненную тень? - шумом, гамом, праздником, а пока – тишина. На дороге из великого Новгорода четверо: Емеля, Ждана и пара уличных процентщиков, отчасти похожих на Бобчинского с Добчинским, отчасти на придворных пуделей, полжизни проведших на задних лапах перед каждым, кто протягивал им лакомый кусок, и ставших эмблемой, гербом семидесятых и восьмидесятых прошлого века, - два поэто-пуделя лицом к лицу, на задних лапах, в центре меж умильных морд – подачка с барского стола.
Емеля замедлил шаги, дальше наступали легендарные чистокровные места, куда кроме как во время похожих событий, а они были крайне редки, никого не пускали даже из процентщиков, там было самообслуживание, там был город в городе, там был оазис, рай для живущих вне стены и ад для живущих внутри стены, но это зависело от персонального воображения, в силу которого каждый имел представление об этой земле, а это весьма зыбкое представление, поверьте специалисту по зыбким представлениям. Сюда, конечно, попадал человек во время событий, похожих на сегодняшнее, но в толпе, ночью, на часы, а в толпе ночью и кратковременно человек, как известно, или слеп, или незряч.
Емелино удивление росло по мере приближения к этой магической, метафизической, ирреальной, инфернальной, утопической Кремлевской стене. Неужели он тоже чистокровен?..



глава 12


Вот уже и пожарище Опричного дворца, застроенное теперь университетом, - дом Жданы. Здесь в 1571 году крымский хан Давлет-Гирей 20 травня, или мая иначе, пустил пожар на Москву, красные кони без людишек перемахнули и через Китайгородскую стену, и через Кремлевскую, и через семиметровые опричные стены, и пошли гулять-скакать, взвиваться по домам да теремам, за три часа и столба не осталось, куда лошадь привязать, столько человеков задохнулось, убрать было некому, а когда Грозный приказал их в Москву-реку сбросить, плотина вышла на том месте, где сейчас Крымский мост вскинулся, и вода из берегов вышла, окрест все залила, и аж к 20 червеню, или июлю иначе, только все тела и убрали. А уж об Опричном дворе что было думать, и о черных резных двуглавых орлах поверх белой жести, львах с зеркальными глазами, а уж как башни были раскрашены, а колокола, что Грозный из Новгорода спер, в землю от огня по капле утекли.
И князь Василий Иванович Темкин-Ростовский, главный особист, сам в палаческой работе мастер, буквально голову потерял за этот Опричный двор. Одна стена того двора шла по Грановского, где палачи-сменщики жили, одна стена по охотному ряду, одна по Никитской, а четвертая по Арбатской. В здании университета, где жила Ждана, давно не учились, зачем учиться, когда процент отвечал абсолютно на все вопросы и определял человеку и место жизни, и место смерти, да и форму жизни и смерти тоже. Тут жили люди, в которых кровей было не больше пяти – о такой избранности Емеля и мечтать не мог. Посему и Ждана могла быть только ночью – что не считается – его, но на свету...
Однако приближались к выходу из Александровского сада, перед глазами уже край Кремлевской стены и могила неизвестного солдата. Рядом с могилой, не доходя ее – храм новомучеников российских Николая, Александры, Алексея, Анастасии, Татьяны, Ольги, Марии и всех убиенных от безбожников, что под Кремлевской стеной.
Век назад, накануне Велесова дня, в 1918 год, убили русского царя с семейством. Один храм стоит, где откопали их мощи, а здесь, под стеной, другой выстроили, где свято место для всех убиенных безвинно.
Правда, к храму и могиле народ по известной причине не ходит, а ходит обслуга.
Но и обслуга – люди, нет-нет да и в их душе что-то шевельнется, как ребенок в утробе матери, черепаха в панцире, как улитка в раковине, как вырванное сердце в ладони у жреца майя, как пламя в затухающих углях, а в Емеле тем более, он здесь с братцем единокровным рыжим да с волчицей серой гонки устраивали, здесь нос разбил, здесь ноготь на ноге до мяса сорвал о корень ели, которая так была высока, что, если смотреть вверх до вершины, падалось навзничь.
Но и Александровский сад позади, уже под ногами брусчатка Красной площади. Поднялись на холм. Вот и Лобное. Остановились.



глава 13


Впереди под луной пестрел кашемировой шалью Василий Блаженный. Или иначе Покрова, что на рву.
Однажды на том месте, где сейчас стоял Емеля и где Лета зачала его, трое подвыпивших купцов решили разыграть Блаженного.
- Дай, - говорит один, - притворюсь мертвым, что он, подойдя, делать будет?
Ночь. Луна. Иней со звездой перемаргивается. Крещенский мороз. На лежащем – шуба соболья. Блаженный Василий бос, снегом скрипит, мимо идет. Подошел, увидел лежащего, глаза ему закрыл, перекрестил, "вечная память" сказал и дальше босыми ногами по снегу вниз, к Москве-реке... Когда скрылся, двое из укрытия выступили, подошли, хохочут, за руку его с земли тянут. А он мертв. Площадь эту между Блаженным и Кремлевской стеной именем Василия называют.
Справа мутнел бывший Мавзолей, построенный Щусевым в прошлом веке в года великого перелома и великого рукотворного голода – единственного рукотворного в истории человеков в год 1929-1930. Еще буквы можно было прочитать на камне, в котором, слава Богу, уже не было выставленного на прощанье тела. За несколько десятков лет все, кто хотел, попрощались с покойным, и прах его, согласно Божьему закону, был предан земле. Царь Мавзол избавился от соперника в молве. Воля покойного была исполнена. Верные и преданные ученики его, вынося прах, плакали, осеняемые долгом, справедливостью и своим высоким назначением.
Рядом с Лобным местом, справа, была высокая куча камней, заваленная цветами и венками, камни проросли мхом, были стары, но цветы были свежими и красными и белыми, как вышитые обрядовые рубахи новгородцев, которые Емеля видел во время крещения. Тягачи и бульдозеры исчезли. Площадь была пуста.
В небе чуть светили облака, в деревьях перед ГУМом пели птицы. Памятник Минину и Пожарскому стоял на прежнем месте. Хотя сам Пожарский, сделавший для России достаточно, на Пожар не лез, а покоился в городе Суздале в Спасо-Евфимиевском монастыре, на берегу реки Каменки. А в ризнице монастыря между множеством драгоценностей из камня и металла хранились большие: Евангелие со собственноручной надписью Дмитрия Михайловича и плащаница, шитая супругою его.
На иждивении Пожарского находилась и Борковская пустынь в Вязниковском уезде Владимирской губернии, со соборною церковью Николая Чудотворца, в тихом месте.



глава 14


Господи, как было тихо и здесь, на Пожаре, как тогда в лесу, когда Емеля ночью бродил, еще не понимая, что томит его, и было ему шестнадцать лет, и на месте этой площади росли сосны, и на месте Лобного стоял огромный Дуб, около которого Лету обнимали Медведь и Волос.
Рядом с Дубом был огромный жертвенник, раз в году в Велесов день 20 червеня, или июля иначе, поливали его обильно человеческой избранной кровью, а если в неурочный час, то, значит, враг близко или мор на землю пришел. В те же дни и царя Николая со семейством под пулю поставили. Чем больше становилась империя, тем крови больше текло и все равномернее на все дни года. Не высыхала кровь на камне Лобного ни при Иване Грозном, ни при Петре Великом, сами не раз топором баловались, но, конечно, больше всего сердечной пролилось на красный камень от топора царя Иосифа Кровавого – тому рекорду счету нет, и никто к нему близко не подошел. Если такую реку, как Москва, налить до краев кровью, пролитой Иосифом и его духовными братьями, то она как раз земной шар перекрестит с севера на юг и с запада на восток.
Но случались здесь, на Лобном, и чудеса.
В 1570 год купец Харитон Белоулин, когда тот же Иван сам ему голову топором снял, встал и повалить его не могли, и кровь, правя ритуал, смыть не могли, и кровь Харитона, люди видели, светилась. Тогда еще Иван в страхе в палаты бежал, а остальных невиновных, которых казнить не успел, отпустить велел.
Иосиф Кровавый, этой историей напуганный, казнил по ночам, да не сам, да трупы потом по всем московским темным углам закапывали, но где ни закопают – все равно 20 червеня, или июля иначе, Красная площадь, ровно в полночь, если лечь на брусчатку и ухо приложить, мелко-мелко дрожит, как будто по ней кони цокают и гробы мимо Мавзолея везут. А ложиться и слушать лучше как раз посреди двух поляков. Одного Лжедмитрием звали, и он вот здесь на столе 1606 год 17 травня, или мая иначе, лежал с маской на лице, дудкой да волынкой скоморошьей. А другой – напротив, Железный Феликс, который, держась с Кровавым Иосифом за одно топорище, крови пролил столько, что она всю польскую кровь, пущенную в землю русскими штыками, пулями, саблями да топорами, перевесила...

Лето дышало. Ночь ходила рядом. Процентщики задремали. Ждана положила голову на колени Емели и заснула. Скоро погрузился в забытье и Емеля, также, как то случилось в час, когда была сожжена его мать – Лета во имя спасения людей московских.
Subscribe

  • (no subject)

    В день восьмой до январских календ, И в пятнадцатый день луны, Завершается долгий адвент, И сбываются вещие сны. И земля повернет назад, Как в…

  • (no subject)

    Радость бытия Еще не отданы долги, И не исчерпаны печали, И ночи лунные долги Веселой осени в начале. Еще не допито вино В огранной зелени…

  • (no subject)

    Мир без меня не так уж плох, Не так уж и нелеп. В нем сущны музыка и Бог, Огонь, вода и хлеб. Все так же беден отчий кров, И светится экран. И…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment