?

Log in

No account? Create an account
Леонид Латынин
Основа единства - ОБЩИЙ ВРАГ. 
2nd-Sep-2008 08:55 pm
фото
(продолжение)

БУРНЫЙ ФИНАЛ
ВЯЛОТЕКУЩЕЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ВОЙНЫ

Главы о побитии камнями общего врага всея Москвы - Медведко, христианским именем Емели и последующего затем пожара, приведшего к очередной штатной погибели земли Московской и переходе ее жителей в Подмосковье

глава 1

Москва, год 2017…
Емеля поднял веки от тепла, которое коснулось их. Вокруг, видимое со ступенек Лобного, ходило волнами море факелов, которые трепетали на ветру, как свечи в церкви, где выбиты окна, выломаны двери, выщерблены фрески, на полу лежат разбитые ящики из-под хозяйственного мыла, стирального порошка "лотос" и средств для чистки мебели, но поют ангелы, и от их дыхания и сквозняка трепетом и сиянием исходит маленький огонек свечи, зажатый в руке пятилетнего мальчика под простертым в дырявом куполе Пантократором. Служба в зените: "Господи, помилуй, Господи, помилуй", - висит в воздухе, как столб света из пробитого купола. Такими церквами второй век полна Москва.




Четырьмя огромными потоками факелы, прежде чем впасть в красное море, текли на Пожар, к Лобному, к Голгофе, где стояли плахи стрельцов, гудела звоном и голосом "комедийная хоромина", которую устроил Великий Петр, и где рос Дуб, около которого был зачат Емеля.
Но если чуть подняться над Лобным и посмотреть всю Москву с высоты улетающей дымом Леты, то можно различить, как малые ручейки огня стекаются в огромные русла и направляются с севера, востока, юга и запада сюда, где на ступеньках стоит Емеля. По улице Варварке, или Варьке иначе, в прошлом Разина, по которой шла дорога на восток, люди текли скученно, плотно, огонь сливался в пожар и тлел, как угли на ветру, и был желт от узости и синей тьмы вверху, и от оставшегося от прошлых веков воздуха, духа невидимого пара варь, который задержался здесь еще с тех пор, когда варили соль, квас, хмель, мед, брагу, пар этот был желт и невидим без огня факелов, но в огне он проявлялся, как становится видим ветер, когда ему попадаются трава и листья на пути, или как становится видимым воздух, попадая в солнечный столб света.
С юга по Ордынке поток был шире, раздельнее. И когда доходил до места, где огонь начинал биться, словно боясь погаснуть, как костер на диком ветру, истово хлопая своими крыльями, как куропатка, попавшая в силок, как змея, схваченная за голову, то становился почти черен от бессилия и прыти, и от прошлого солнца, и от дыма шатров ордынских ханов, которые когда-то останавливались здесь, выбираясь из улуса Джучи поближе к русскому избытку.
Огни, текшие по Ильинке, бывшей Куйбышева, мимо церкви Ильи на торгу, через Китай-город, были красного цвета от пожаров, которые первыми влетали на красных конях в деревянный Китай-город, ибо с севера ветры дули чаще и были всегда резче и могущей, чем ветры, дувшие с запада, юга и востока.
Тот же путь, что лег под ноги Емеле, теперь был растоптан толпой белого огня, которая текла по большой Никитской, бывшей Герцена, - который, увы мне, увы мне, брате, был неосторожным звонарем и любил бить в колокол над ухом спящего, дергая за веревку длиной от Лондона до Москвы, для безопасности, так бешеную собаку сажают на цепь, чтобы не укусила, и так волка, защемив капканом, держат поодаль и смотрят с любопытством, как течет пена с его оскаленной морды, а накоси выкуси: Герцен в Лондоне, а волк в Москве. Проснулся спящий, с ума сошел и от мира, и от своей силы, и заснуть не может до сих пор, и себя изуродовал, и соседей покалечил, и это он по домам и улицам и на Малой Грузинской, и в Армянском переулке, и на Байкальской улице, и на Крымском валу, и в Немецкой слободе правой рукой вырывает свой левый глаз, а левой рукой – свой правый глаз, и, от боли и слепоты еще более зверея, то стонет, то плачет, то песни поет, раны свои пеленает, и некогда сеять ему и жать, ткать полотно, доить коров, и коровы, вторя его реву, мычат в тоске, недоенные, и имя этому реву хаос и начало мора.
Тек этот поток мимо опричного дворца, мимо церкви Новомученика Святого Николая на Крови, что под стеной, и мимо Исторического музея, сбоку похожего на паровозное депо, вверх по брусчатке к Лобному.
Несмотря на ночь, темень и накрапывающий дождь, и тучи, черневшие в небе, люди ликовали, гудели, пели свои южные, северные, восточные и западные песни, и от этой разноголосицы в воздухе стояла и не падала музыка, какая стоит возле классов консерватории, когда все окна в Купалу открыты и из каждого окна выбрасывается на асфальт, как самоубийца, своя мелодия, и свой звук, и свой голос. Флейта, гусли, скрипка, валторны, труба, гобой, тимпаны, литавры, цимбалы, домбры, саз, зурна, жалейка... Все одновременно, разом, стараются прогудеть, перепеть, переиграть друг друга, и стоящий рядом с консерваторскими окнами, имеющий уши да слышит, мир безумен, но этот мир хочет жить, он имеет право на свой голос. Как жаль, что всех нельзя слушать по очереди. Но это детали, мелочь по сравнению с тем, что сегодня у людей единственный, подлинный, незапланированный, естественный праздник духовного, общего, тотального, пусть временного – единства, все устали от войн, но кто их спрашивает, от чего они устали. Среди них чужой, чужой для всех, текущих сюда, на вершину Пожара.
У Емели была кровь, которой не было ни грамма ни у одного идущего, и они все были - "они", и только он был - "он", отдельно иным, совершенно иным, надежно иным, и каждый, помимо факела в руке и цветка в другой, нес камень за пазухой, священный камень, береженный годами к этому случаю, и время от времени рука трехсотмиллионного единства бережно трогала этот камень, примеряясь, как будет ухватить лучше и бросить надежнее и метче, ибо каждый попавший точно будет отмечен значком меткача и тем самым будет иметь право на ощущение верховного единства со всем сущим.
Люди пели еще и потому, что каждый в голосе идущего рядом или близко пытался узнать знакомые оттенки, которые он слышал иногда на протяжении многих лет на загаженных сиденьях вагонов метро, на чахлой траве реки Неглинки, и Хинки, и Серебрянки, в пещерах под Патриаршими прудами, среди груд человеческих костей и черепов, на развалинах ушедших в Подмосковье площадей. Голоса, которые жили в шепоте, были узнаваемы и в песне, каждый пел, чтобы его мог услышать слушающий, и каждый слушал поющего.
И люди находили друг друга, забывали про камень за пазухой, в центре Москвы на Красной площади, на Пожаре, возле Лобного места они плакали от ужаса, счастья или разочарования от лиц, которые знали давно и видели впервые.
Шестнадцатилетняя девочка узнавала в знакомом голосе шестидесятилетнего старика, пятидесятилетняя растрепанная седая женщина плакала, прижимая голову двадцатилетнего патлатого любимого, и только дети никогда не находили родителей, и только родители никогда не находили детей, потому что разлучались раньше, чем черты голоса и лица вписывались в память отчетливо и явно.



глава 2


Спасские часы пробили полночь, как и в 1850 год, они, исправленные братьями Бутеноп, играли "Коль славен" и "Преображенский марш".
Площадь вздрогнула, застыла, повисла тишина, и только факелы потрескивали в тишине одним огромным сиплым треском, люди перестали искать друг друга, каждый положил руку за пазуху, и, когда последний удар Спасского колокола отзвенел свою музыку, на середину круга, который был очерчен виевой чертой, вышел генеральный процентщик, по должности считавшийся самым чистокровным. Четыре исходных крови текли якобы в нем, но больше других кровь северян. Вздернутый нос его был розов от волнения и света факелов, глаза увлажнены, руки чуть дрожали – типичный, курносый, круглолицый китае-бурято-дулеб, похожий на своего пращура, такой же высокий, мелкий, с узкими свиными глазами, такой же истовый, c завещанной звездой на груди. Курносый поднял руку. Мгновенно факелы перестали трещать, ветры – дуть, люди – дышать, тучи – скользить по небу, площадь – гудеть, Спасские часы – играть "Преображенский марш". Как ему было легко совершить то, что он был должен совершить, ритуал поворота истории освободил его от всех сомнений и мыслей, генеральный был призван выполнить волю истории, какой бы она ни была. Сегодня не было генерального, но оно шло через него в мир.
И он заговорил, заговорил внутренне устойчиво, жестко, резко, рьяно и внешне басовито, внушающе, он заговорил о человеке, который был когда-то побит камнями вот здесь, возле лобного места, о том, какая это была ошибка, и москвичи помнят об этой ошибке и никогда не повторят ее, и залогом этой памяти – цветы, которые принесли они, и, не переставая говорить, он подошел к куче камней, около которой лежала груда свежих, ярких цветов – от анютиных глазок, маргариток до огромных бело-розовых гладиолусов и ярко-бордовых георгинов, похожих на медуз.
И положил свои скромные алые розы в это собрание цветов.
И отошел, не переставая говорить.
Он говорил, что, когда пришел этот человек именем Петр и у него была найдена кровь, которой не было ни у кого из живущих в Москве, его предки были единственными, кто выступили против всех и просили подождать более точных результатов анализа, но их не послушали; и для его предков было неудивительно, что потом эта кровь, когда были созданы более чуткие машины, была найдена у каждого из живущих тогда и ныне, и она сегодня является той общей кровью, которая позволяет им, собравшись вместе, бросить камень в человека, чья кровь чужда каждому, собравшемуся здесь.
Общий чужой, или общий враг, что тоже – это праздник, который послало им время, и хотя все знали, что его предок был первым, кто бросил камень в Петра, памятник кому сейчас возвышался над кучей камней, все кивали головами.
- Я как самый чистокровный среди вас, - говорил генеральный процентщик, вскидывая к небу загнутый куриный нос, который удлинялся в свете факелов и напоминал клюв на костыле, и все кивали головами, хотя точно знали, что в его крови намешано такое количество разных долей, что больше было только у челяди и пригорожан. Это все были мелочи по сравнению с поводом видеть вверху тех, кого они знали внизу.
Бросить заветный камень и тем на время освободить пазуху от этой тяжести.
И медленно карусель прошла по площади, и возле Петра выросла куча живых цветов, скрыв памятник и омочив его и цветы искренними слезами, от которых камень заблестел, а цветы открыли свои черно-бело-красно-желтые лепестки и испустили аромат, смешанный с запахом слез и умиления.
И когда эта огромная, похожая на фестивальные кольца, четырехкрылая мельница вернулась в начальное положение, опять заговорил генеральный процентщик. Теперь голос его был похож на раскаленный, льющийся в ковш металл, глаза сияли, как рубиновые шары на кремлевских башнях, в которые была налита чистая кровь основных народов, населявших Москву.
И голос гудел, как Царь-колокол, когда он падал с колокольни Ивана Великого, и кусок колокола начинал отваливаться, тоже гудя в ответ разбуженной земле.
И Емеля из его речи узнал, что в его крови найдена кровь, которой, де, нет ни у кого из стоящих здесь. И которая – вызов их такой совершенной и такой гармоничной, истинной, единственно правильной системе. И факт существования Емели – это огромный камень, это пропасть, это завал, это скала на их единственно правильном и верном пути, которым они шли века и которым им идти еще века. И если сегодня они, а это должен сделать каждый, считающий себя истинным сыном отечества, не совершат правое дело тем же способом, что завещали предки, то их не поймут будущие поколения, не простят будущие поколения и проклянут будущие поколения.
Вздох отчаяния пронесся как ураган по деревне, вырывая деревья и срывая крыши, такой это был единодушный прорыв, в эту минуту они понимали, завороженные речью и ощущением своего совершенства, что их система действительно лучшая в мире, и малейшее пятно на этой системе, как ржавчина на электронных часах, погубит эту систему. И их дети, которых они никогда не видели, а если и увидят, то не узнают, проклянут их единственную, их интересную, полную опасности, тревоги, ожидания, и волнения, и страха, и гибели, а значит, движения и подлинного непрерывного обновления и конфликта, жизнь.
Рыдание повисло в ночном воздухе, факелы вздрогнули, как будто выстрелили из Царь-пушки, шорох сунутых за пазуху рук был похож на землетрясение, поднимающееся со дна моря. Но все замерло, когда Емеле дали последнее слово.
Емеля, захваченный общим порывом и отчасти речью генерального, сам был готов, удивляясь им, разодрать на себе одежды и посыпать голову пеплом и первым бросить в себя камень. Хотя за пазухой у него одного ничего не было.
Емеля сочувственно согласился с ними в это мгновение, вслух вспомнив о медвежьей крови, которая текла в нем, в его теле, в его душе и, разумеется, в мыслях. Вздох ликования прокатился по площади, у них было "право бросить в него камень", они были справедливы и перед собой, и перед веками, и перед законом. Счастлив был и Емеля, который мог принести им это счастье, Емеля истово чтил Божий завет, счастье – это есть счастье, принесенное тобой.
Вздох ликования обошел площадь и волнами покатился на все четыре стороны света. Генеральный, прослезившись, слушал, смотрел и понимал, что это главная минута его духовной жизни – генеральное мгновенье.
Вдохновение забило в нем крыльями.
Не надо больше было ничего говорить. Он подошел к Ждане, стоящей внизу перед Емелей, и протянул ей свой камень. Общая карусель вдохновения захватила и Ждану, и ее память, и ее мозг. Она была частью этой площади, частью Москвы, частью мира, в ее крови бухал энтузиазм миллионов, смешиваясь и не мешая еще более выросшей в ней любви к Емеле. И всей своей пружинистой, молодой, заведенной страстью любви и общего восторга и единства, силой она швырнула камень хоботком ладошки, положенный в ее протянутую навстречу руку мокрой, липкой рукой генерального процентщика.
Емеля покачнулся, удар был точен и гулок, его услышали и те, кто был рядом, и те, кто был далеко от площади, его услышали Лета, Волос, Велес, Медведь. Пелена боли закрыла Емелин мозг, как закрывает сцену занавес с чайкой во МХАТе, который доизуродовал хороший и бесталанный Ефремов. И желудь, положенный в руку Емели Летой, выпал из его пальцев и закатился в лунку от камня, который вывернули из земли и сегодня положили за пазуху.
Comments 
3rd-Sep-2008 08:20 am (UTC)
А Вам, с Вашей сквозной мифологемой Медведя, жизнь подбрасывает все новые и новые иллюстрации к романным замыслам
3rd-Sep-2008 10:05 am (UTC)
К сожалению, мы только в начале этой мифологемы. ЛЛ
This page was loaded Jul 20th 2018, 6:55 am GMT.