?

Log in

No account? Create an account
Леонид Латынин
Бурный финал вялотекущей национальной войны. 
9th-Sep-2008 03:34 pm
фото
БУРНЫЙ ФИНАЛ ВЯЛОТЕКУЩЕЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ВОЙНЫ

( Окончание)

глава 3

Люди покачнулись, перевернулись, огни потекли по груди, дыхание упало, как путник, сорвавшийся с моста, такого высокого, что упавший успевал состариться, прежде чем долетал до воды, и в это время часы ударили один раз.
Один удар со Спасской башни, башни, которая первая получила шатер наверх, задолго до прочих остальных, еще в 1625 год, и называлась она тогда Фроловской, на ней нужно было выстроить шатер для укрытия часов. И сделали этот шатер мастера Бажен Огурцов, Караулов и Загряжский. И когда построили его, старые часы сняли и продали на вес Спасскому монастырю в Ярославле, и поставили часы с "перечасьем", и Кирилл Самойлов отлил для них тринадцать колоколов, и звук этих колоколов услышал Медведко, ибо удар учит и дает нам возможность слушать иную – иными не слышимую, но звучавшую именно здесь музыку.



И ударив один раз, что-то сломалось в звуке, как будто он был из тонкого стекла, а кто-то с размаху это стекло швырнул в бешеной ярости о брусчатку Красной, и звук задребезжал и затих, и осколки, медленно позванивая, покатились по обрыву к Москве-реке, мимо Василия Блаженного, но не успели дозвенеть они, как зазвонили колокола Чудова монастыря, который стоял подле малого Императорского дворца, монастыря, который был поставлен на месте ханского конюшенного двора, за много веков запах ордынский выветрился из этой земли, и в монастыре пахло ладаном и горящей восковой свечой, запах был таким же, как и в монастырской церкви Николы Угодника, в которой плакал Емеля свою молитву за упокой святого великомученика Бориса.
Был в орде Святитель Алексий, приглашенный туда ханом Джанибеком, спас он от слепоты жену хана Тайдулу и в благодарность получил от нее конюшенный двор, а от хана – льготную грамоту для российской церкви. И, вернувшись домой, на месте конюшенного ханского двора выстроил Алексий деревянную церковь Чуда Архангела Михаила, с приделом Благовещения Богородицы. А Тохтамыш, что через два года после донской победы в 1382 год сжег дотла Москву, не пощадил и Чудо Архангела Михаила, и тогда-то дым унес в прошлое и запах ханского конюшенного двора с этой земли.
Звонил серебряным звоном собор Алексия митрополита, построенный в первый раз в 1483 год, куда царь Федор Алексеевич узаконил не пускать женщин. Иконостас в соборе бронзовый, обитый серебряным листом, а царские врата литые серебряные весом 11 пуд. Приняли здесь крещение кровавый жрец Петр Великий, умерший своею смертью, и Александр Освободитель, убитый за доброе дело искренними людьми.
Звонили золотым звоном колокола Благовещения Богородицы, ставшей на место храма Велеса, во второй голос с соборною Алексеевскою.
В алтаре Алексеевской икона Святителя Алексия, написанная на верхней доске города его, была в 1682 год изъязвлена ножом зараженного кальвинскою ересью еретика Фомы Иванова.
Звонили медным звоном колокола Чуда Архистратига Михаила; в этом храме в 1378 год был погребен по кончине Святитель Алексий, а при Иване Васильевиче в его человеческую бытность мощи Святителя были перенесены в Алексеевскую церковь.
Звонили колокола Чудова, в стенах которого в 1812 год опять пахло конским навозом, ржали кони и маршал Да Ву устроил себе в алтаре Алексия спальню, в алтаре, перед которым не раз на коленях истово молился инок монастыря иеродиакон Гришка Отрепьев.
И столько в этом звоне серебряном, золотом и медном, в этом дыме Леты и Велеса, не раз горевшего монастыря и ржанья монгольских и французских коней и в запахе их помета было смысла, сути, истины, правды, и живой воды, голоса Емелиного Бога, что опрокинулось дальше еще раз сознание Емели, и опять он увидел ясно изображения людей, неба, площади.
Звуки и запахи освободили его от боли, беспамятства, воли, и силы, и права, и могущества бросающих камни, их множества и их единства. И град камней так же, по сигналу, как "в лис и лисенят, когда виноградники в цвету", как град града падет на цветущие вишни, побивая их, ринулся на тело Емели, корежа его голову, грудь, ноги, руки, плечи, колени и не трогая душу.
Камни летели с севера, юга, востока и запада и перелетали через голову, и не долетали, и сознание, которое было еще недавно сумрачно и слепо, стало таким же ясным, как у Леты, когда она уходила дымом с этого же места в тот же Велесов день.
И Медведко смотрел на то, как ставшие единой могучей стихией люди, в своей слепоте ночи, ибо им мешали факелы, движимые революционным великим энтузиазмом, доставали камни из-за пазухи, швыряли их куда попало, камни перелетали с места на место, как птицы, и Медведко ударов досталось не больше, чем всем присутствующим вокруг.
Стоящие на западе били стоящих на востоке. Камни с севера ломали кости и черепа пришедших с юга. И стоял в воздухе крик радости точного попадания и крик боли от полученного удара, и так продолжалось это, пока не прокричали петухи.
И когда куранты, прозвонив начало от попавшего в них камня, сломались и остановились, попусту внутри вращая своими колесами, и "Преображенский марш" онемел, в живых во всем городе осталось не более четверти населения, и это для оставшихся меняло дело, им казалось, что все будет, как прежде, свободные места ждут их, распахнув ворота и двери, все, кто был в центре площади, погибли первыми, те, кто был дальше, - выжили, и живущие поверх садового кольца готовились перебраться внутрь Китай-города, а живущие за кольцевой – поближе к Садовому кольцу, но о таком можно было мечтать только в состоянии помрачения ума. Ибо когда сознание стало возвращаться в их уже пылавшие ненавистью друг к другу и своей разделенностью головы – ибо когда стали подыматься они, размазывая кровь по лицу подолом рубахи, и открывать свои глаза, они увидели один общий великий пожар, которым стала не только площадь, но и вся Москва.
Горели, подымая тучи гари, дыма, копоти, смрада в великий Жертвенный, Велесов или Ильин день:



глава 4


На севере –
Вологодский проезд, Енисейская улица, Игарский проезд, Каргопольский проезд, Костромская улица, Магаданская улица, Северодвинская улица, Новгородская улица, Олонецкая улица, Тобольский переулок, Углическая улица, Холмогорская улица, Чукотская улица.



глава 5


На юге –
Бакинская улица, Ереванская улица, Каспийская улица, Керченская улица, Липецкая улица, Никопольская улица, Одесская улица, Перекопская улица, Севанская улица, Севастопольский проспект, Симферопольский бульвар, Херсонская улица, Черноморский бульвар, Ялтинская улица.



глава 6


На востоке –
Алтайская улица, Амурская улица, Байкальская улица, Бирюсинская улица, Камчатская улица, Красноярская улица, Сахалинская улица, Шатурская улица, Уссурийская улица.



глава 7


На западе –
Беловежская улица, Бобруйская улица, Витебская улица, Вяземская улица, Минская улица, Можайское шоссе, Полоцкая улица, Запорожская улица, Варшавское шоссе, Пражская площадь, Киевское шоссе.



глава 8


Горели синим пламенем и –
Кремль, где когда-то родился Емеля и стоял дом его и где был храм Велеса, а потом Чудов монастырь, горел Кремль вместе со всеми монастырями и соборами, и дворцами старыми, новыми, башнями, -
Боровицкой, или Чертольской, Оружейной, или Конюшенной, Комендантской, или Колымажной, Троицкой, или Богоявленской, или Знаменской, Кутафьей башней, Средней Арсенальной, или Граненой, Угловой Арсенальной башней, или Собакиной.
Горели – Никольская башня, Сенатская башня, горела и наша Спасская, или Фроловская иначе, Царская башня, или Всполошная, Набатная башня, Константино-Еленинская башня, или Тимофеевская, Беклемишевская башня, или Москворецкая, Петровская, или Угрешская, башня Тайницкая, или Благовещенская, башня, Первая и Вторая Безымянные башни, Водовзводная башня, или Свиблова.



глава 9


Горел белым пламенем Китай-город, вместе со своей стеной, начатой в 1535 год обрусевшим итальянцем Петроком Малым, - как у них просто было с процентами и национальностью – неолит; и законченной через три года, вместе со своими воротами: Воскресенскими, Ильинскими, Никольскими, Варварскими, Троицкими, Козмодемьянскими.
Горел желтым пламенем земляной, деревянный город с валом и деревянной оградой вдоль него, горел Великий Посад, Заречье, Занеглименье, Загородье, Зарядье.



глава 10


Горели –
Никитские ворота, Покровские ворота, Мясницкие ворота, Бутырский вал, Камер-коллежский вал, Грузинский вал, Даниловский вал, Лефортовский вал,
Абельмановская застава, Кестьянская застава, Бутырская застава, Рогожская застава.
Горели зеленым пламенем стога и мхи Остоженки и Моховой, Бережки, Болото, Всполье, Глинки – все, с чем прощаемся, мы называем именем, чтобы оно не исчезло из памяти нашей и той, что живет после нас. Имя – это заговор, которым живы Вавилон и Троя, Сарданапал и Пракситель, Траян и Дмитрий Донской, Сергий Радонежский, Иван Грозный, Петр Великий и Иосиф Кровавый.
Горели Грязи, Пески, Ржищи, Бор, Яндова.
Полыхали коричневым пламенем –
Великая улица, Вострый конец, Красная горка, Старый сад, Великий луг, Поганый пруд, Парковые, Рощинская, Оградный проезд, Марьина роща.
Горели – Скатертный переулок, Хлебный, Больничный, Музейный,
Егерская улица, Кузнецкий мост, Охотничья, Ямская, Калашный переулок, Серебряный, Старомонетный, Каретный ряд, Конный, Рыбный переулок, Соколиная Гора, Таможенные улицы, Гончарная слобода, Кожевническая слобода, Сыромятническая слобода, Колпачная слобода, Кисловская слобода, Печатная слобода, Плотничья слобода, Трубничья слобода...


глава 11


Идет по истории собака и несет кость в зубах, и собака эта – слово, а кость – это прах людей, городов и народов.
О, если бы не эта собака, кто знал бы имена.
Где они, кто они! – Раав, Ашшур, Нинти, Фарра, Мелхиседек, Нахор, Лот, Авимелех, Лаван, Сихем, Потифар, Валаам, Добора, Сисара, Гедеон, Иеффай, Ахузаф, Фихол, Еммор, Веселия и Аголив... А ведь это были цари, воины и мастера и просто живые люди, наконец.
Кто бы знал без этой собаки города Харран, Неген, Содом, Сихем, Гадер, Ваал-Цефон, Елим, Кадеш, Пефор, Гаваон, Галгал, Макед, Ливну, Лахис, Еглон, Давир, Силом, Фамнаф-Сараи, Гива, Иавис Галаадский...
Это города, а что знаем мы об улицах их, переулках и площадях!



глава 12


Горели фиолетовым пламенем -
Крестовоздвиженский монастырь на острове, Греческий монастырь, Иоанна Богослова под Вязом, Козьмы и Дамиана в Ржищах, Параскевы Пятницы у Старых Поль, Владимира в Садах, Петровский монастырь в Высоком, Крутицкий монастырь на Крутицах, церковь Новомученика Николая, что под Стеной, Успения на Вражке, Георгия на Красной Горке, Троицы старой с Яру, храм Купалы под Вязом, Алексея Митрополита, что на Глинищах.
Горели черным пламенем –
Греческая слобода, Немецкая слобода, Лефортово, Балчуг, Татарская слобода, Ордынка, Грузинская слобода, Армянский переулок, Маросейка, Верхняя и Нижняя Хохловка, Мещанская, или Польская, слобода...
Горели оранжевым пламенем переулки покойных владельцев – Ашеулов, Бобров, Радковский, Даев, Кропоткинский, Никитников, Хухриков, Карелин, Волконский.
Горели улица генерал-губернатора Москвы Еропкина, переулок жены князя Волконского – Настасьин, переулок купца Девяткина – Девяткин, вдовы купца Лаврушина – Лаврушинский, артиллерии подлекаря Луковникова – Луков, мастера Фуркаса – Фуркасовский, капрала Измайловского полка Сытина – Сытин, ямщика Хухрикова – Хухриков, полковника Левшина – Малый Левшин, стрелецкого головы Богдана Пыжова – Пыжов.
Горели герои войны 1812 год – Барклай, Василиса Кожина, генерал Ермолов, Герасим Курин, Кутузов, Платов, Тучков.
Как деревья прячут корни в земле, наружу выставляя стволы и листья, так и Пехорка, Ольховка, Капли, Студенец означены на земле – Пехорской улицей, Ольховской улицей, Капельским переулком, Студенецким переулком, которые горели, как Кремль, синим речным пламенем.



глава 13


Горела вся Москва, горела история. Горели люди, ручьи и реки, горели камень, стекло, бетон, горели деревья, луга, боры, глина, песок, горело солнце, облака, горели звезды, и люди тащились на эти пожарища и смотрели глазами своими на плод своего общего тотального единства и вдохновения, и север, и юг, и запад, и восток – и все площади, и все улицы, и все переулки, и дома, где они так вдохновенно, убежденно, тщательно, усердно и профессионально ненавидели и убивали друг друга, и все они – улицы и дома – были прахом и пылью, пеплом и дымом, и негде было голову преклонить, смрадом в небо уходили заводы и лаборатории, точно знавшие, сколько русской, монгольской, английской, дулебской, еврейской, армянской, греческой, цыганской, сирийской, арабской крови содержит бедное единое и неделимое человеческое тело, и дым был густ, и лица были черны, и кровь текла по измазанным сажей щекам, и слезы текли поверх крови и сажи, и начиналось все сначала, все влекло на круги своя.
И ненависть после последнего единства была так велика, что никто уже не хотел видеть друг друга, и каждый хотел быть – один.
А Медведко, по крещении именем Емеля жил в своем сознании над городом, и рядом душа генерального процентщика хлопала крыльями, как обезглавленный петух, и кричала хрипло, фыркая брызгами крови свое торжествующее ку-ка-ре-ку, хотя была полночь, и что значит этот крик для горящего города, было неведомо никому, да и не до крика было бродящим среди дыма и развалин бывшим жителям бывшего города. И только на Патриарших прудах, рядом с бывшим домом 21 по улице Малой Бронной, Ждана, прислонившись спиной к теплым, заржавленным, оплавленным воротам, мучилась от стыда за свое вдохновение и за свой меткий бросок движением гибким, как походка кошки, в грудь любимого ею, обожаемого ею, боготворимого ею Медведко, другим именем Емеля.



глава 14


И длился пожар в Москве еще четыре дня, а когда наступило пятое утро – 25 червеня, липеца, или июля иначе, день Успенья Святой Анны – матери Пресвятой Богородицы, кругом была пустыня, и первая трава под утренними лучами начинала свое движенье навстречу этим лучам, чтобы скорее встретиться и продолжить свой вечный союз травы, похожей на солнечные лучи, и лучей, похожих на листья травы. И на том месте, где был первый дом Емели и второй дом Емели и где была Берлога, из которой, убив отца его, выгнали люди Бориса, которого, в свою очередь, убил Святополк Окаянный, уже розовел Иван-чай – верный сторож пожарищ и развалин.
И первая трава пробила камни земляного города, границы которого не раз пересекал Емеля, пробираясь к своей лесной Ждане, и даже асфальт Медведкова, где тысячу лет назад спас Емеля брата своего единокровного от пчел, тем же дымом, что сейчас еще стлался над травой.
А люди, не найдя своих шуб и домов тоже, уходили в свое обжитое, темное, но родное Подмосковье, в котором было сыро, страшно, но не было холода, когда придет зима, не было процентов крови и не было процентщиков, которые стали в темноте невидимы и неразличимы, ибо кто знает, какого цвета их рубаха, не было вертикали, на которой бы каждый живущий в городе имел свое место во времена генерального процентщика, а вверху дымилась земля, цвел Иван-чай, лезла на свет божий из-под Подмосковья трава, и только Ждана бродила по пожару и искала пепел, что остался от Емели, но ветер развеял пепел, разметал развалины Кремля, Чудова монастыря, храма Купалы под Вязом, пустого Мавзолея и храма Новомученика Николая, что под стеной, и только огонь на могиле Неизвестного солдата, не чадя, горел все так же ночью и днем, и некому было увидеть его пламя, а желудь священного дуба с Лобного места, выпавший из Емелиной ладони, когда камень Жданы ударил ему в грудь и он на мгновение потерял сознание, уже набух и пустил малый росток, из которого со временем вырастет Дуб на этом же лобном месте, и будет здесь жертвенник Велесу, и Волос, Иван Грозный, Петр Великий и Иосиф Кровавый из династии Ульяновых, принесут ему, согласно их норову и масштабу, свою кровавую жертву...
Желудь набух, росток уже, проломя кожуру, тронулся в рост, который мог быть замечен пока только умной машиной да Богом, который, сострадая, беспомощно смотрел на дела человеков и обычную жизнь земли...
This page was loaded Oct 23rd 2018, 8:28 pm GMT.